Everything's personal

Текст опубликован вечером пятницы, поэтому - ссылка в понедельник, на всякий случай.

мерзкая кровавая склока, — говорит Пятигорский.
понятия давно уже утратили собственный смысл.

...ни одного человека, который может выразить ситуацию нормальным языком.
комитет по невмешательству в испанские дела
(перевод Н. Холодковского)

зачем это было сделано? леса продолжают гореть.
автономии, только автономии.
Данциг был отнят у нас, коридор был аннексирован Польшей.
некуда было бежать, и мы наступали.

"Чужими словами".

Огромное спасибо публикаторам за предоставленную возможность.

Довоенный футбол: три фотографии Игоря Мухина

трое мальчиков
девочка
на чёрно-белой
играют в футбол.
(на самом
деле не играют
а просто:
у них мяч
кожаный лёгкий
горячий).

мужик
в бейсболке
лет тридцати
за рулём такси
отливающего
байконуром
невиданными
сплавами
(на самом
деле, наверное
красного просто)
кабриолета.
курит, медленно
выпускает дым
в пахнущий выхлопом
(и цветами, дворами
коммуналками
открытыми
целую ночь
окнами)
в нагретый
асфальтом трамвайный
троллейбусный
пешеходный
всё ещё
немного
советский
воздух.

девочки, чем-то
похожие сразу
на всех
наших мам
из начала
семидесятых
(на самом
деле недолгие
пленницы
школьницы
своих шестнадцати
восемнадцати).
вон они
полулежат
внизу, на галечном.
две улыбаются
фотографу, две
смотрят на тех
кто ему улыбается
с интересом
и лёгкой
завистью.

это батум
где зарево стоит
до полнеба.
а не стоит
так встанет.
завтра.
послезавтра.
через неделю.
через полтора
месяца.
и не над ним
одним.

(в это время слышно
как открывают
входную дверь:
вот отец.
только молчи
ничего не говори
стой здесь.
что? вернулся?)

вернулся.

чёрно-белые
фотографии
конца нулевых.
невозможно тёплое
сонливое золотое
хлебное время.
короткое, как его
указательный палец
жёлтый от табака
тыкающий
во входное
отверстие
снова
не находящий
ни страдавша
ни погребенна
ни чуда.

старые
фотографии
из мирного
времени
когда мы
каждый день
кого-нибудь
побеждали
из бывших стран:
третьего дня
Киммерия
сегодня
Батавская республика
вчера Жемайтия
завтра Восточная Пруссия
послезавтра
Rzeczpospolita –
и праздновали
ежедневно.

трое мальчиков
девочка.
у них не футбол.
а просто, –
потрёпанный
упругий
горячий
лоскутный мяч
опять и опять
взмывающий
над полуденным
городом
над расплавленным
зноем, над заревом
до полнеба
над зимними
играми
патриотов.

круглый
бесполезный
прекрасный
лёгкий
ничего не стоящий
драгоценный
единственный
уцелевший
с довоенных времён
предмет.

ЯСЕНЕВ ВЕЗДЕ

куда ты ни пришёл
там Ясенев стоит
и смотрит чем-то
что бинокль
вперёд назад
и вбок и на тебя
и с головы до ног
(чего пришёл-то?)

а то вдруг зыркнет
(а?) по сторонам
и стороны
как прыснут
врассыпную –
мальчишки рыбки
немцы воробьи.

а то
чем Ясенев глядит
моргает видит
(может плачет?)
там у него
такие двое –
простые стёкла
карла цейсса –
что вся на свете
светосила
когда её собрать
не пересилит
не переглазеет

такое вот у нас
невиданное право
и государство
и ещё

в понедельник она весь день бегает по делам.
на разных станциях видит нищих
с плакатами, написанными одним почерком
на одинаковых неровных картонках:

помогите, умирает трёхлетний сын.
помогите, умирает трёхлетняя дочь.
помогите, дочь умерла, осталось трое детей.

маркетинг, маркетинг, – думает она, – суки, суки,
будьте вы прокляты, – думает,– ненавижу.
почему я работаю, а вы нет? едва успевает
забежать в последний вагон, включает iPod,
хватается за поручень, закрывает глаза.

в пятницу едет тем же маршрутом.
подаёт всем троим, быстро, не глядя.
потому что выходные, восьмое марта,
мальчик с работы, Real McCoy, два мохито,
B-52, Джеймисон безо льда, четыре текилы, –

и вот она уже верит, что Он её различает
по смятым её купюрам, влажным от пота,
по этим её горячим, быстрым бумажкам.

сделает так, что мальчик захочет замуж,
и троих детей с голубыми глазами,
и они будут жить в доме с мансардой
где-нибудь у самого синего моря.
никогда уже ей не придётся бегать
с утра до вечера по делам, в понедельник.

никогда не придётся стоять с картонкой.

ну спустись ниже. ещё немного.
там, правда, то же самое. такое же то же.
то же тело (скушно), оно скучает,
плачет, стоит, хихикает, обмирает.
хочет.

а больше ничего не умеет.

только молчать и тупить на кухне,
глядя поверх стола, грязных стаканов.
вон оно, – греется газом, сидит на стуле,
смотрит в дарёную антикварную книжку,
в инкунабулу советскую пялится, курит.

а там пишут одну неправду.
много неправды: как стирала и умирала.
писала – стирала. артрит, простуда.
холодная вода, белая стёрка.

нету слова такого, это про ластик.
ластик тоже – странное, из мультфильма:
то ли белёк, то ли котик, луиза, тельма,
мирабелла, мария, сочинённые наспех люди.

ну спустись, ты же этого хочешь.
там же корни наши, земля, суглинок,

наша нефть, родина, всё такое.

Это, видимо, первое из нескольких под названием "Новая русская агиография".

* * *

человек по имени
Пётр Ионов
был женат,
ходил на работу.
в двадцать три
взял кредит на машину.
выбирал между «Ниссаном»
и «Опелем». выбрал
«Опель», немецкое качество –
и кстати, не пожалел никогда.
вообще никогда, то есть.
ни разу.

в двадцать шесть
только выплатил
за машину, –
а четвёртого ноября
Данька родился. ну и пришлось
почти сразу
влезть в ипотеку.

через два
стал заместителем
генерального в небольшой
фирме (мелкооптовая,
и, при случае, розничная
торговля
мороженой рыбой,
морепродуктами).

родили дочку.
пошёл учиться на  MBA.
закончил, тыкался,
ругался с начальством,
потом понял,
что ничего не светит.
поменял работу
(почти в два раза зарплата),
а через полтора года жену
сбил насмерть на перекрёстке
пьяный водитель
с государственными 
номерами .

один воспитал обоих,
и Катьку, и Даньку.

всю жизнь ходил в офис,
выплатил-таки эту
проклятую ипотеку
за дом в Капернауме,
(достанется детям).
так никого и не встретил.
делал, что должен был,
чувствовал, что велели,
редко бывал счастлив.

но зато все летучие рыбы
показывали ему дорогу, летели.
а обычные рыбы встали
на семи плавниках изо всех
семи морей и хором запели,

когда он из пролежней
умирал на небо
в своей постели.

были слова забыли                                    но бывало и не такое
а ещё какое бывало!             как шарик первомайский на нитке!
лёгкое было! были слова забыли       а всё равно они стали снова.
бьются        на досках прыгают килькой               петрова улова.

было мало           а стало много.
красное белым а присмотреться

они просто поменялись                           местами.
стали не горящими                а простыми кустами
оловом стали солдатиками         молодыми отцами
руки на затворе    по грудь в цементном растворе.

была красная кладка        а стало шатко.
был сыночек          а стала пустая матка.

время наше как цвет травы      но и то увязает      тонет
в неостановимом              кровоточащем русском бетоне
в силурийском советском              недобровольном море
в бессердечном иле            в придонной утренней ссоре.

было много-много                а станет мало.
было белым-бело                       станет ало.
молоко  обернётся кровью  уксусом губкой
шариком                солдатиком птицеловом
рыбаком           андреем                   петром
голубкой.

Читанный в субботу текст. Про собак.

( * * * )

в лобби только что
построенного
Ritz-Carlton
любопытная девочка
лет семи говорит
с пианисткой
которая всё это время
играет, не глядя на клавиши
тихую
спокойную музыку
как положено.

круги под глазами
не от усталости
а просто
почки не очень.

в Лужниках сегодня –
триумф воли
как русского мира
и циркового
представления
на тему
заката Европы.

тяжёлая дверь
распахнутая в Москву
на обратном ходу
бурым английским
запёкшимся лезвием
едва не задевает живот
швейцара, молчеловека лет
двадцати (трёх, двух,
одного) как положено
одетого в чёрный
онегинский
оперный
плащ-крылатку.

до метро два шага.
зима
ещё даже не началась.
сколько снега теперь? –
спрашивает любопытная
девочка в лобби, –
сколько ещё декабря
до тридцать первого
где ёлка и все
семь дней уже
как воскресли?
ну, que sera, – говорит

её визави, – sera, – отвечает
не улыбнувшись
не опустив слезящихся глаз
на своё чёрное, белое
вспархивающее
вспыхивающее поминутно
не послушное
никому.

в одном «Вебстере»
их больше четырёхсот
семидесяти тысяч.

а Даль?

а это кто
норовит
вставить своё?
только тебя, Ушаков
не хватало.

ну вот они все.
вот они, как их много
по щиколотку, кишат
копошатся повсюду
уже не мёртвые
ещё не живые
обмытые
оплаканные
снятые с полки
завёрнутые в холстину –
и всё равно:

сядешь завтракать
посмотришь в окно
где снежное марево мается
поверх чёрных
ветвей
пляшущих
на ветру –

и вот уже немота
кислым стоит
в гортани
у самого горла
как холодный огонь.
плещется
только-только
не перехлёстывая, едва
не доставая до языка
онемевшего
обложенного
со всех сторон
оглохшего
от повторения
пройденного.

С которой я опоздал Настину, очень стыдно.

Про море опять. (.pdf, ~132 KB)

Daizy Fried

Успокоился – и хорошо

«Никогда не умела толком сосать, – говорит она, глядя на дорогу.
«Не могу уловить, насколько сильно надо сжимать. Или может,
дело в нём. Ему просто не очень нравилось. Он так и
говорил: «Может, дело во мне». Я в конце концов
вообще перестала  об этом думать, ну и вот». Я сижу
на заднем сиденье, рядом с её ребёнком.
Я киваю, думая при этом, – что я знаю, чего я не знаю. Какая-то
древняя музыка. Выключи радио. Выключи музыку.
Ребёнок плачет. Ночь в машине темней, чем  снаружи. Ребёнок
плачет, хотя она недавно сворачивала на стоянку,
чтобы его покормить, мы с тех пор проехали всего десять,
не то двадцать миль. Я продолжаю совать ему соску, ненадолго
это помогает, потом он снова начинает плакать. Наконец,
при въезде на мост, она протягивает руку назад, находит
ребёнка, суёт ему палец в рот. Он узнает её кожу
на вкус. Обнимает палец губами, сосёт его, жуёт, засыпает.
«Успокоился – и хорошо», – говорит она, едет дальше,
изогнувшись, придерживая руль левой рукой.

( и ещё одно, длинное )

вижу сердцá      что силкам подобны.
вижу кролика белого, бьётся как сердце.
вижу красную белку без быстрого глаза
фельдшера хромого           на викодине.

вижу песцов голубых         во славе.
хлюпают кости в одноразовом шприце.
вижу ласку         норку, хорька, куницу
преданных, проданных         за ассарий

хромоногих, безглазых, силкам подобных
уловляющих нас             на простое чудо
различения живого     и неживого
полного и неполного, зрячего и слепого.

вижу сердцá, что прочим сердцам подобны:
не верны богоравны видны          виновны.

стою не вижу никуда (пока вода пока вода).
сижу беседую с тобой (пока не тот пока другой).
лежу не вижу ничего (ну а чего ну а чего).
иду не думаю о том (что суп с котом но всё потом).

сижу беседую везде.
стою и вижу ничего.
иду куда-нибудь с тобой.
ложусь туда где иногда
течёт и льётся никуда
пока твоя вода – вода
а пятница – среда

где встретится моей беде
твоя беда (потом)
где говорит с твоей водой
моя вода (молчком).

твоя вода лежит (ничком)
и говорит с моей (водой).
моя вода стоит (молчком)
и смотрит на твою (волчком)

а время ходит ходуном
гремит пустым ведром.

что там ему говорил
приезжий берроуз?
бескрайние небеса
открыты.
даже если ты пидорас
писатель
пол боулз.
по-английски великие
точнее просто
большие – то есть уже
не только завтракаем, но и
обедаем в неглиже
нагие.
пленники, выходите.

они вообще тогда
любили сказать
красиво.
если миль
двадцать пять
а то тридцать отъехать
от Танжера, небось
небо, и правда
было огромное.
горы, пустыня.

роммель дизель
кусок стишок
гусыня матушка
вещмешок.
эйзенхауэр бензин
паттон дарлан.
ангел господень
иаков, крикун
говорун
горлан.

это были
слова всемогущих
министерств
и синдикатов земли.
глушите мотор.
выходите. сушите вёсла
пропитанные соляркой –
посреди Африки
в марокканской пыли.
пленники, выходите.
эйзенхауэр паттон
роммель дарлан.

берроуз – торчок, говорун – крылан
пидорас – пол боулз. метан – пропан.

пока выкашливаешь лёгкие
над поблёскивающей раковиной
где-то в районе пяти утра
рассвет гулит и зябнет.
топчется на балконе.
но в комнату не заходит.
спать осталось часа четыре.
ближе до Рязани доехать.
нá людях к тому же нестрашно.
хмурый контролёр
случайный мобильник
крикливый коробейник
из ранних:
кто-нибудь да разбудит.
кто-нибудь оттащит
от края.

стою с утра
в магазине у дома.

одна продавщица
другой говорит
только пришедшей:
и не подходи ко мне
вот не подходи ко мне даже
такая я злая.
молóчку без тебя расставляла.
всю молóчку расставила без тебя.
пока ты спала там.
мы втроём расставляли
а ты спала небось
сложа руки.
вот даже не подходи ко мне.

ночной магазин.
посменная работа без сна.
бедные крашеные 
в тусклых блондинок

усталые бабочки в банке.
вьются круглые сутки
у полок, забитых снедью
под жужжащими лампами
дневного света.

Так и знал:
в конце
перейдёт на идиш.

И.Померанцев

дядя Яша, мужик лет пятидесяти, бывший инженер,
мой сосед по лестничной клетке,
вдруг затеял на старости лет учить идиш.
нашёл преподавателя, ходит
три раза в неделю.
говорю ему: дядя Яша, ну какой вы еврей?
как у Слуцкого же,
в стихотворении про попа.
главное, я понимаю, иврит, а идиш-то что?
ещё лет двадцать – и не вспомнит никто,
что вообще было такое.

понимаешь, – он говорит, я когда лежал тут
с инфарктом,
на второй день, в боксе, в реанимации, понял,
что типа, нет, поживу ещё, рано.
никакая смерть за мной не придёт.
а придёт такой ангел с чёрными крыльями.
видел его там. у врача стоял за спиной.

я смотрю на него, он подмигивает и говорит
вот на идиш, тихо, прямо у меня в голове.
так мне обидно стало. я же пять языков знаю, а тут
вообще не разбираю ни зги, ничего непонятно.

а не запомнили? – говорю, – дядя Яша, что говорил-то?
да нет, – машет рукой, – ну ты ж понимаешь.
а выписался, подумал, – надо бы выучить.

мы же с ним ещё встретимся,
а где пять – там и шесть.

( Read more... )

нас уже таких несколько        пьющих коньяк,
на две трети разбавленный       минералкой.

недавно говорили про это          с Андреем.
он не согласен             что это хороший способ.
говорит:                так же невкусно.
а ведь и желудку легче           и почкам.

Федя согласен         но временно выбыл
из наших рядов, и так пока        невеликих.

всё равно умножаться нам          водохлёбам
по нарастающей          нечленораздельного
времени.

как бы ехать в трамвае            который
сам собой        пустеет       ближе к конечной.

только наоборот – народу всё прибавляется.
возрастает вода         и она всё ближе,
всё темнее              одни похмельные маски

ближе к ночи белеют    как ракушки
посреди силурийского        моря.

мы стоим на берегу         не решаясь.
старшие медленно    входят в него.

вода         прибывает.

лет сорока.
пухленькая блондинка,
красноярский вариант
Бетти Буп.
машет руками,
когда он пытается
дотронуться до неё.
напряжённый сосок
под блузкой
говорит (как бы) только
сам за себя.

( Read more... )

Ещё один текст о вещах, не интересных никому, кроме автора.

( фокстрот, джиттербаг, конец. )

Пять новостей накануне 9 мая 2007 года

редактор раздела
«Происшествия и криминал»: ну да, а чего
это господь наш, бог Израиля
в смысле русских как избранного народа.

всё сожжёт, ничего не оставит.
блядь, любовь такое слово, пиздец вообще.
белая гвардия, Лариосик там, Мышлаевский.
группа такая была – чего-то она в октябре,
била копытами о подоконник.
Курочкин – это вообще драматург.
его-то за что? как же, блядь есть хочется, Женя.
кого бы в «Ростикс» отправить?
блядь, некого. заказать что ли пиццу?

2.

С начала 2007 года инфляция в России составила 4%

редактор раздела
«Экономика»: ну да, а чего
ты видел, какой у них агрегат М1?
аж трясётся весь, аж дымится.
и они пиздят про четыре процента
вот реально, там семь
и скорее что с половиной.
научились, блядь
смотреть в калькулятор –
ты по рынку пройдись,
купи килограмм помидоров.
блядь, как есть хочется, Паша.
ставь давай текст, может, а?
и поехали в «Маяк» уже, водки.

3.

Ученик 11-го класса из-за оценки нанес шесть ножевых ранений учительнице

редактор раздела
«Происшествия и криминал»: ну да, а чего
блядь, я бы тоже нашу Ларису.
Достоевский – великий русский писатель.
Валентин Распутин – певец русской деревни.
пока вы тут, в шестнадцатом кабинете, –
чтобы я не слышала этих слов:
хорошо, плохо – и так, блядь, два года.
помню вот, Левин  косит с утра
лужайку типа. охуеть, это всё
байда какая-то, Потудань.
отрывал листочки и пускал по Вилюю.
вот бы, блядь, её пустить по течению.
рыбу там кормить. или раков.

ёб твою мать, Женя, как хочется есть
где, блядь, моя пицца четыре сезона?



редактор раздела
«Экономика»: ну да, а чего.
ты в Ханты-Мансийске бывал вообще?
я бывал. нормально, бассейн, ты плывёшь
под тобой два метра воды, а потом
кафель и вечная мерзлота вроде того.
и там бабы такие, в купальник не помещаются.
ты представь прокормить
она же как слон в зоопарке.
ей водки одной ведро, чтоб согрелась.
и тут ещё ЕСН двадцать девять процентов.
если бы я был, не знаю там, Алекперов
я бы вообще, блядь, повесился от этой нефтянки.
ты не видел, блядь, просто, какие там бабы.
и у каждой ещё спиногрызы, по двое, по трое.

блядь, как же есть-то хочется, Паша
поехали, говорю, ужинать, уже эти новости нахуй.

5.

В Ставрополе воспитательница детсада заклеила рот скотчем шестилетней девочке

редактор раздела
« В России»: ну да, а чего.
это блядь, не ко мне.
это в «Происшествия», вы чего, охуели?
блядь, я тоже может пиццу хочу,
а деньги кончились.
поезда до Таллина отменили
перекрыли движение в Центре.
нефтегазовые концерны
по всей Федерации
задыхаются и просят пощады.
инфляция вон четыре процента.
проконсулы уже в тридцати провинциях
перешли на сторону Цезаря.
всё равно детей в саду кормят перловкой.
от которой тошнит потом, не надо, я помню.

скотч, вот же. блядь, как хочется есть.
чаю, что ли, поставить там, бутерброды.



любовники, убившие в Киеве
россиянина Курочкина, сожжены.
женщины Ханты-Мансийска
по пояс вросли в мёрзлую глину
из которой хлещет чёрное масло.
Левин раскалённой косой пожинает
чёрствые московские помидоры.
разлетевшиеся куски агрегата
М1 догорают на школьном дворе.



скважины ваши, – эта земля говорит, –
болят и не заживают.
мёртвые ваши, – эта земля говорит, –
слишком медленно умирают.
как же, блядь, хочется есть, –
эта земля говорит, –
давайте уже, ложитесь,
может хоть так уймётесь.
успокоитесь.
отоспитесь.

в детстве обмётанным ртом
горячее молоко
задохнувшееся от соды
пожелтевшее от масла
а все вещи в кухне
говорят с тобой языками.

даже полотенце свисает
с подоконника длинным
большой усталой собаки.

пьёшь и думаешь
вот же не повезло
самим собой
родился на свет.

а всего-то этого света
неяркая лампа
под потолком
её отражение
в тёмном окне
уличный фонарь
за двойным стеклом.

немного снег снаружи.
немного пенка на молоке.
крахмальный излом таблетки

и мамин застиранный
домашний халат.

Evergreens: опыт наивного перевода.

Muddy Waters – Baby, please don't go

Ребёнок, пожалуйста, не уходи
Ребёнок, пожалуйста, не уходи
Не уходи, пожалуйста,  вниз, туда
Вниз, в Новый Орлеан.

Ты знаешь, я так люблю тебя
Раньше я был твоя собака
Я был раньше твоя собака
Я уйду с дороги, я тебя отпущу одну.

Поверни лампу светом вниз
Поверни лампу светом вниз
Я выпрашиваю тебя всю ночь
Ребёнок, не уходи.

Ты принесла меня сюда вниз
Ты принесла меня сюда вниз
Тут, в Роллинг Форкс
Ты со мной как с собакой.

Ребёнок, пожалуйста, не уходи
Ребёнок, пожалуйста, не уходи
Не уходи, пожалуйста,  вниз, туда
Вниз, в Новый Орлеан.

Я выпрашиваю тебя всю ночь.
Раньше я был твоя собака
Я был раньше твоя собака
Я ушёл с дороги, я тебя отпустил одну.

Ты знаешь твой человек умер внизу
Ты знаешь твой человек умер внизу
Туда, на ферму за городом
В наручниках, в кандалах.

( ещё два )

кривулина спросить       в какое море
и почему зрачок расширен    да нельзя
зачем в дверях с нерусским горем
немые чудь            мордва    эрзя.
квятковского спросить         какая скука
и как запрячь неправильный глагол

чтоб не мяукала   зубная мука
а пел скворец         плясал щегол.
спросить про пузырьки в сифоне
про стрекозу              и верблюжат
и проволочный космос в таксофоне.

..............................................

пока нас общим миром      мажут
карел     алтаец           и бурят
спросить –  и слушать    что не скажут.
и делать           что не говорят.

кого позвать когда трубят
трубят орут зовут
горнисты дети трубачи
их галстуки везде.

они трубят подъём подъём.
но как же лень вставать
зубные щётки надевать
простые галстуки вязать
жену и маму звать.

кого позвать когда трубят
вставать на солнце дня
смотреть восход огня огня
смотреть возню живых щенят
и речь слепых котят.

гляди: пекутся пироги
с ребятами зверей.
стоят уставшие враги
у самых у дверей.
кого позвать когда трубят
когда они трубят

когда они трубят вставать
жену и маму звать
и взрослый галстук повязать
и петь, и танцевать, –
вставай они тебя зовут
идти путём зерна.
они орут весна весна
трубят и листья жгут.

кричат молиться и не спать
пустое сердце надевать.
смотреть в окно восход огня
потом исход живого дня.
медведя на ночь брать в кровать
с ним говорить и обнимать
его позвать когда они, –

но некого позвать.

белая белая          дом
у самого синего моря
хмурые мужчины    в кофейнях
по краям   площадей
не проснувшихся   угловатых.
это начало прекрасной нет
это конец        прекрасной
la belle     белая белая
у самого тёмно-синего
утром        дождь.

полупустые миски на кухне
лихорадочно заполняются
каким-то американским арабским
английским ямайским детским
ямсом     полузубной болью
Рождеством  в Квинсе
(половина половины всего
остаётся в Мáлаге насовсем).

скажем за пару месяцев
до войны с Ираном 
она сидит после бессонной
ночи в клубе    закрывая руками
или нет       положив
на ладони.        наполовину
спящая        наполовину живая.

в распахнутом le matin
мельтешат    и двигаются
картинки    ещё
дремлет le monde
по ту сторону океана
la liberation пятьдесят
с небольшим         тому
выглядела, вероятно    иначе.
c'est radio tangere international
кто ерошит ей волосы
говорит    чего новости, иди уже спать.

а она глядит на него    открытым лицом
отвечает ему я твоя           белоснежка  la belle
плоскогрудая с мальчишеской стрижкой
за руку с Тедди    с плюшевым мишкой.
я твоя птичка, бемби      алкоголичка, бианка

половинная нота      пулемётчица, ты мой Пол
я твоя как высоко Луна             твоя Анка
сонная четверть Джейн, личинка, гудерианка
суфражистка      нимфоманка      американка
навсегда твоя инфлуэнца      твоя испанка
твой дом у самого синего
твоя blanca.

Дэйв Эггерс: How We Are Hungry

О ТОМ, ПОЧЕМУ ОН ХОЧЕТ, ЧТОБЫ КАК МИНИМУМ ТРИ СТЕНЫ
БЫЛИ ГОТОВЫ К ТОМУ МОМЕНТУ, КАК ОНА ВЕРНЁТСЯ ДОМОЙ

Он строит маленький домик на заднем дворе, чтобы когда их сын подрастёт, он использовал бы его как крепость, или играл бы там с друзьями, или прятался, – и он хочет, чтобы уже как минимум три стены были готовы к тому моменту, как она вернётся домой. Она у своей матери, потому что та упала на катке (каталась с подругами, скоро Рождество) , – и теперь ей нужно помочь приготовить всё к приходу гостей, которых зазвали ещё до того злополучного дня. Падают редкие снежинки, воздух такой холодный, что загустевает на глазах. Он строит домик, у него в руках новая, купленная сегодня, дрель. Он хочет предъявить жене доказательства, потому что вообще-то он редко что-нибудь делает руками, а она много раз намекала, что ей нравится, когда он что-нибудь делает руками, когда он садится на велосипед или играет с друзьями в регби. Он как-то произвёл на неё сильное впечатление, когда собрал и установил телескоп, – подарок на день рождения, – за два часа, хотя в инструкции было ясно сказано: меньше, чем четырьмя не обойдёшься. Поэтому пока её нет, пока сквозь плотный серый воздух хлопьями пепла падает снег, он работает, надо как можно быстрее закончить фундамент. Когда фундамент закончен, он решает, что если он хочет произвести на неё впечатление, – а он хочет произвести на неё впечатление и хочет всегда хотеть произвести на неё впечатление, – так вот, он решает, что для этого как минимум три стены должны быть готовы к тому моменту, когда она вернётся домой.





Один человек очень волновался. Постоянно чувствовал тревогу и беспокойство. Прежде ничего в этом роде с ним не происходило. Никогда раньше его не посещала такая бесплотная тревожная тоска, – но теперь это продолжалось уже год. Иногда он просто бродил по дому, никак не будучи в силах определить источник внутреннего напряжения. Даже если был ясный день, солнечный, он всё равно мерял комнату шагами. Садился почитать, но только открыв книгу, вскакивал от ощущения, что должен кому-то позвонить. Оказавшись у телефона, понимал, что звонить никуда не нужно, но что-то такое происходит на улице, надо проверить. Починить что-нибудь во дворе. Нужно было куда-то ехать, не то бежать. Этим утром, в газете, он увидел фотографию мёртвого солдата, лежащего на земле, под грузовиком. На солдате была бежевая форма с коричневыми пятнами. Ботинки казались почти белыми под полуденным солнцем, носки указывали вверх, к небу. Человек, сидел дома в тёплых носках, пил апельсиновый сок из массивного стакана и рассматривал мертвеца на газетной полосе, пока у него не перехватило дыхание. Он стал изучать фотографию в поисках, как он не сразу понял, крови, – куда этого солдата ранили? Крови видно не было. Он перевернул страницу, стал читать дальше, но вскоре вернулся к фотографии, чтобы посмотреть, попал ли в кадр кто-нибудь из граждан далёкой страны. Никого. Он встал, посмотрел на клубы дыма, которые ветер относил вправо от завода, далеко на горизонте. Почему он чувствовал себя жертвой? Избитым, изнасилованным, ограбленным. Если бы солдата убили и искалечили в его собственной стране, он, человек, не чувствовал бы такого ужаса. Он ничего не чувствует, когда слышит в новостях о столкновении поездов, или о том, что целая семья в Миссури провалилась в минивэне под лёд декабрьского озера. Но эта фотография с другого конца мира, этот солдат, которого вытащили из машины, одного; его тело без следов крови в пыли, под грузовиком, – почему он чувствует себя как на краю пропасти, почему его это так задевает? Слишком частое ощущение в последнее время: он как будто в узком тоннеле, как будто всё вокруг давит, хочется пить. Глаза слезятся от того, что он слишком долго вглядывается в темноту. Человек смотрит на клубы дыма, поднимающиеся от завода, он мог бы заняться множеством разных вещей, но за сегодняшний день он не сделает ничего.

Previously on "How We Are Hungry":

• Когда они научились кричатЬ
• Ещё одна
Dave Eggers

Дэйв Эггерс

ЕЩЁ ОДНА

Я оказался в Египте в качестве курьера, никаких особых дел. Отдал пакет парню в аэропорту, и оказался свободен уже к полудню первого дня. Учитывая обстоятельства, – а именно, отношение жителей региона к моей стране и её гражданам, – нельзя сказать, чтобы это был хороший момент для поездки в Каир. Но я всё равно поехал, потому что моя жизнь находилась в такой точке, когда если видишь хоть малейшее окно возможностей, пусть даже слуховое...
        Думать не получалось, довести хоть одно дело до конца не получалось. Моё состояние можно было описать, наверное, словами тревога или депрессия, – я не интересовался ничем из того, что меня обычно интересовало, и не мог допить стакан молока, не раздумывая о том, стоит ли это делать. Но продолжал бесконечно думать по кругу об одном и том же. С готовым диагнозом было бы ещё скучнее.
        Я был женат, дважды; я отпраздновал сорокалетие в кругу друзей; я держал домашних животных; я работал на дипломатической службе, у меня были подчинённые. Спустя годы после всего этого, в мае, я оказался в Египте, – хотя правительство меня отговаривало, да – с небольшим расстройством желудка, один.
        Тут была совсем другая жара, незнакомая мне, удушливая, сухая,. Я раньше жил только в местах с высокой влажностью, – Цинцинатти, Хартфорд, – где все мои знакомые жалели друг друга.  Выживание в египетской жаре было, впрочем, воодушевляющей задачей, – жизнь  под этим солнцем делала меня сильнее и легче, тело превращалось в платину. Сбросив за несколько дней почти пять килограмм, я почувствовал себя гораздо лучше.
        Это было через несколько недель после того, как террористы устроили бойню семидесяти туристам в Луксоре, и все слегка нервничали. А перед этим, в Нью-Йорке я поднимался на Эмпайр Стейт через несколько дней после того, как какой-то парень открыл там, на верхней площадке, огонь и кого-то одного убил. Я не шёл сознательно по следам смерти, но, с другой стороны, как это по-другому назвать?

( Read more... )